Что знаем мы о нём?

Что знаем мы о нём? Почти ничего…
Что знаем мы о нём? Почти всё!

«Роман кинодраматурга, режиссера и писателя Григория Колтунова «Кинжал» — это авторизированная биография великого персидского и таджикского поэта Х—ХI веков Абулькасима Фирдоуси, автора эпической поэмы «Шах-Наме».
Читателя романа «Кинжал» ожидают неожиданные переплетения легенд и реалий, любви и коварства, восточной мудрости и восточного фанатизма. В основу романа легли крупицы биографии Поэта, вкрапленные им в текст «Шах-Наме», народные легенды о нем и фантазия самого автора, впрочем, не выходящая за рамки вероятного. О работе над романом автор рассказывает в своем послесловии, не менее увлекательном, чем сам роман».
Приведенный отрывок — это моя аннотация к роману «Кинжал», изданному в конце 2009 года. К сожалению, издательство каким-то образом умудрилось забыть поместить аннотацию в книгу. Привожу эту аннотацию по той причине, что именно по ней можно получить первое представление и о романе, и о том, каким образом он создавался. Впрочем, сам Григорий Колтунов в своем послесловии, о котором упоминается в аннотации, писал: «Что знаем мы о нем? Почти ничего… Что знаем мы о нем? Почти все! Почти все — потому, что главное, что составляет сущность Фирдоуси, — его «Шах-Наме», сохранилось и через века дошло до нас». И дальше: «…в каждом обработанном Фирдоуси сказании, в каждом бейте (двустишье. — Е.К.), в каждой строке «Шах-Наме» ощущается личность самого Фирдоуси, его взгляды на жизнь, его отрицания, его любовь, его жалость, его сострадание, его ум, его вера и неверие…».
В свое время я написала для альманаха «Дерибасовская-Ришельевская» статью об отце «Кредо, сконцентрированное в творчестве». В статье я анализировала жизненную позицию отца, тоже основываясь на его творчестве. В частности, на его стихах, вошедших в кинотрилогию по «Шах-Наме» — «Сказание о Рустаме», «Рустам и Сухраб» и «Сказание о Сиявуше».
Но что было известно отцу о биографии Поэта? О его происхождении, положении, занятиях, семье? Только бытующие о нем легенды. Одна, самая традиционная, изложена в ставших знаменитыми стихах Генриха Гейне. Есть еще трагикомическая версия поэта Дмитрия Кедрина.
 И есть сто двадцать тысяч тридцать шесть строк «Шах-Наме», среди которых разбросаны, как писалось в аннотации, крупицы биографии самого Фирдоуси.
Например, о том, что у Фирдоуси бесспорно был сын, ясно из его имени Абулькасим, то есть «отец Касима». И есть скупая строка, в которой Фирдоуси говорит о сыне: «Ты бывал суров со мной…». Говорится это с горечью, потому что из элегии, включенной в «Шах-Наме», изве-стно, что сын ушел из жизни в тридцать семь лет, и видно, что отец очень любил его, но отношения у них не всегда ладились. Автору романа оставалось додумать, что привело к ранней смерти Касима и в чем был разлад между отцом и сыном.
В послесловии отца к роману есть такие строки: «Сохраняя имеющиеся крупицы сведений о Поэте, я разрешил себе свободные домыслы, конечно, в пределах вероятностей времени и нравов, среди которых жил Поэт».
Поэтому отец представляет Касима молодым врачом и вводит в роман великого персидского ученого и врача Авиценну, делая его другом Касима. Нигде нет сведений, что пути Фирдоуси и Авиценны пересекались, но они жили в одно время, оба бывали приближены к правителям. А это и есть «пределы вероятностей времени и нравов». Во всяком случае один из центральных эпизодов первой легенды (роман состоит из четырех легенд) — излечение эмира от пристрастия к гашишу — не противоречит тому, что писала В.Смирнова-Никитина о жизни Авиценны.
Обилие легенд и версий дает возможность выбора. Так отец из двух версий, по одной из которых рядом с Фирдоуси всю жизнь была его сестра, а по второй — дочь, выбрал дочь. По одной из легенд, эта дочь (или сестра) после смерти Фирдоуси вернула султану Махмуду золото, посланное Поэту в награду за тридцатипятилетний труд над «Шах-Наме» (по золотому за каждую строку), по другой — она на эти деньги построила караван-сарай, где могли бы встречаться люди и в беседах вспоминать о Фирдоуси и его творениях. Повторяю, это все легенды, возможно, вообще не было женщины-жертвовательницы. Но отцу импонировала легенда о постройке караван-сарая, и он включает ее в роман. Образ юной жены Фирдоуси Айши и образ воинственной Айши-второй, дочери Фирдоуси, — это образы, навеянные «Шах-Наме», нежной Тахмины и смелой Гордаферид, с которой сравнивают Айшу-дочь.
Но как получилась, что отец заинтересовался ирано-персидским эпосом, а затем и самим Фирдоуси?
В начале семидесятых годов прошлого столетия к отцу обратился режиссер Борис Кимягаров с предложением написать сценарий о подвигах Рустама, героя восточного эпоса. Благородный богатырь Рустам — герой многих сказаний и сказок, один из центральных образов «Шах-Наме» (хотя «Шах-Наме» переводится как «Книга царей», но в поэме фигурируют не только цари, не только реальные исторические личности и связанные с ними реальные события, но и сказочные богатыри, впрочем, возможно, тоже имеющие реальных прототипов, подвиги которых гиперболизировались в легендах, и сказочные существа — дивы и прекрасные юные девы).
Образ благородного Рустама не мог не быть привлекательным для отца, кредо которого было именно благородство. Меня с детства приучали делить поступки на благородные и неблагородные. Но думаю, что в решении отца взяться за «Шах-Наме» сыграло роль и нечто другое.
Во время войны отец работал на Тбилисской киностудии, периодически выезжая для съемок военной кинохроники на фронт. В Грузии отец увлекся поэзией грузинских поэтов-романтиков Александра и Ильи Чавчавадзе, Николоза Бараташвили, Галактиона Табидзе, Григола и Вахтанга Орбелиани. Он и сам писал стихи в стиле грузинской романтической поэзии. Писал к своему сценарию «Похищение Мананы». А тут такая поэтическая мощь, такая образность, такая огранка каждой строки. И такая ответственность!
Отец взялся за экранное воплощение творения великого Фирдоуси, хорошо понимая трудности, которые его ждут в этой работе. Трудности, в первую очередь, за-ключались в том, что он должен был по одному-двум бейтам, вмещавшим сведения о каком-то событии, выписывать большой эпизод, вводить персонажей, искать логические повороты сюжета. Все это требовало стихотворного воплощения в диалогах. И вопрос не в том, сколько отцу пришлось работать над каждым стихотворным текстом — естественно, что вариантов было не счесть, а в том, чтобы стихи отца органично вписались в тексты Поэта. Видимо, настолько сильно было влияние Фирдоуси, что отцу это, по всеобщему признанию, удалось. На его стихотворные тексты приходится чуть ли не семьдесят процентов диалогов. А вариантов было и впрямь не счесть. Все они, как обычно, обсуждались в кругу семьи, знакомых. Шла интенсивная переписка с Борисом Кимягаровым и еще более интенсивная с редактором фильма Киямовой (часть писем сохранилась в семье).
За первым фильмом последовал второй — «Рустам и Сухраб», года через два третий — о воспитаннике Рустама Сиявуше («Сказание о Сиявуше»). Фильмы пользовались огромным успехом, но в конце 1979 года были сняты с экрана. Отец наивно ломал себе голову о причинах. Ведь картины завоевали первые места на фестивалях стран Азии. Отец получил за трилогию звание заслуженного деятеля искусств Таджикистана. В чем же дело?
В восемьдесят пятом году отец с мамой жили у меня в Ленинграде. Однажды раздался телефонный звонок. Я сняла трубку. Мужской голос сказал: «Вам звонят из канцелярии Михаила Сергеевича Горбачева. Он хочет говорить с Григорием Яковлевичем Колтуновым». Первая реакция — розыгрыш. Откуда Горбачеву известен мой телефон и то, что у меня гостят родители? Бред!!! Хотя звонок явно междугородный, резкий. Я позвала отца к телефону. И впрямь это был Михаил Сергеевич. Оказалось, что отец, уже будучи в Ленинграде, написал Горбачеву письмо с вопросом, почему не идут такие высокохудожественные фильмы, как трилогия о Рустаме, делавшая огромные сборы?
Михаил Сергеевич сказал, что он эти фильмы видел, что они с Раисой Максимовной большие поклонники этих лент. Но… Нельзя показывать сейчас картины, где осуждаются войны, в то время как идет война в Афганистане, то есть практически на тех же территориях, что и войны в фильмах. Вот, мол, все успокоится, и фильмы снова выйдут на экран, закончил беседу генсек.
Честно говоря, я удивляюсь, как вообще выпустили на экран картины, где в устах героев звучали саркастические тексты о взаимоотношениях царей и поэтов, о природе смеха и страха и так далее. Чего стоили афоризмы, например, такие: «Не приложу ума, что с миром стало! Благонадежных тьма, надежных мало», или «Я на себе узнал, как это скверно: усердные затмили милосердных». И еще: «Доверие теперь — пустое слово, а недоверие — первооснова», «Пришла на смену правде осторожность. На смену верности — благонадежность», «Мысль говорящих слишком далека от слова, что слетает с языка». И наконец: «Но кто поможет старикам и вдовам, коль слово «старость» стало бранным словом?».
В семидесятые годы еще искали, и ух как рьяно искали, намеки и ненужные властям параллели с действительностью, а тут пропустили, не поморщившись. Я думаю, что бдительные чиновники не разобрались, что стихи и афоризмы, вызывающие нежелательные аллюзии и ассоциации, принадлежат их современнику, а не какому-то там персу, жившему Бог знает когда, с которого и взятки гладки.
Но какую гигантскую работу проделал отец, чтобы достичь этой органичности, адекватности фильма гениальному источнику. Он читал и читал «Шах-Наме» в переводах Цецилии Бану-Лахути, Семена Липкина, Владимира Державина, Ильи Сельвинского, Наума Гребнева, Михаила Лозинского (не только читал — он собрал в своей библиотеке все эти переводы). Он читал не только поэмы о Фирдоуси, написанные Гейне и Кедриным, но и исследователей легенд о Фирдоуси — Бертельса, Дьяконова и других. Потому что не только через произведение можно понять и познать его автора, но и, познав автора, глубже понимаешь его произведение. А познав автора, отец уже не мог не написать о нем сценарий.
Да, изначально о Фирдоуси был написан сценарий. Начались переговоры с Душанбе. Но жизнь внесла свои коррективы. В 1979 году ушел из жизни Борис Кимягаров. После него, после успехов, выпавших на долю его кинотрилогии, мало кто решался браться, если не за прямое, то за косвенное продолжение фильмов по «Шах-Наме». Да и отец не каждому доверил бы свой сценарий. Да тут еще наложилась проблема афганской войны, как уже было сказано. Фильмы по эпосу Фирдоуси были сняты с экрана. А потом и вообще распался Советский Союз. И в Таджикистане наступили времена, когда было не до кинематографии.
Да и на всем пространстве бывшего Советского Союза стало не до кино. Частично поэтому, а в основном благодаря тому, что вся семья давно настаивала, чтобы отец перешел от драматургии к прозе, он решил превратить сценарий в роман. Собственно говоря, вначале речь шла не о романе «Кинжал». Отец был потрясающим рассказчиком. Его несколько раз даже принимали за Ираклия Андроникова. Но как и Андроников, отец считал, что устные рассказы не прикнопишь к листу бумаги. Исчезнут краски интонаций, непосредственность восприятия аудитории, подогревающая рассказчика. Но мы, в конце концов, его уговорили. В 1998 году вышел сборник «Пятый грех», включивший произведения, написанные отцом в разные годы последнего десятилетия его жизни (в основном, до 1994 года). В сборник вошли одесские рассказы, повесть «Диспут в Одесском оперном театре о вреде обрезания» и роман «Пятый грех, или Сказ о безобразной прачке и красавце Тимофее».
Я подчеркнула, что сборник составлен из произведений, написанных в основном до 1994 года, потому, что даже когда нашелся человек, который увлекся идеей издать книгу отца — я говорю об Александре Грабовском, — почти три года ушло на поиски денег. И еще немало времени на ее издание. Отец уже почти ничего не видел, но был счастлив, что хотя бы мог подержать в руках свою книгу.
Отец умер 24 июня 1999 года. И прошло больше десяти лет, прежде чем удалось издать его любимое детище, роман «Кинжал».
Елена КОЛТУНОВА.

Стихи Григория Колтунова, написанные им к фильмам по «Шах-Наме» и вошедшие также в роман «Кинжал»
Монолог Рустама
Потомки, здесь пало сто тысяч бойцов,
А значит, здесь пало сто тысяч отцов.
Сто тысяч лежат здесь, и больше в сто крат
Потомков, от них нерожденных, лежат —
Незримые миру ряды! Знает Бог
Один этой битвы печальный итог.
И может быть, тот, кто лежит здесь, был глуп!
И может быть, тот, кто лежит здесь, был туп!
Но в семени том, что здесь умерло в нем,
Таился, быть может, мудрец. Он огнем
Им найденных истин согрел бы весь свет.
И может быть, раньше на множество лет
Он людям открыл бы все тайны планет
И звезд! Может быть, величайший поэт
Здесь умер, еще не родившись? Певец,
Ни разу не певший, нашел здесь конец?
А может быть, витязь могучий, герой
Врагу на пути поднялся бы горой,
И силой своей сокрушил бы врага,
Драконам любым обломал бы рога,
И в будущий грозный и бедственный час
Он мощью своею отчизну бы спас.
Но факел победы, так нужной для нас,
Зажечься еще не успел… и погас.
И тут, в этой битве ненужной, пустой
Еще не родившийся — умер герой.
Вот сколько несет эта битва нам бед!
Зачем же случилась она? Кто ответ
За это нам даст?
Монолог шаха
ПОЭТЫ! Проклятое племя! Поют
Царям они славу. И тут же плюют
Им в самую душу! Поэты несут
Волненья и смуту! Тревожат сердца
Виденьем строптивой свободы! Венца
Державного тягот не зная, суют
Советы, как править! Отдашь их под суд
За то, что колеблют они царский трон,
Глядишь — уже всеми ты сам осужден!
И будут все помнить хоть тысячу лет,
Что, дескать, царем был обижен поэт!
А царь — сам обижен! И нынче, как встарь,
Поэты не любят само слово — «ЦАРЬ».
А вот посади-ка поэта царем,
Он тут же размахивать станет бичом!
А то и мечом…
По-прежнему кровь будет литься ручьем!
Ведь истину древняя мудрость гласит:
Иль царь убивает, иль сам он убит!
 

Редакция не несет ответственности за комментарии пользователей сайта
Вставлять в комментарий гиперссылки запрещено
Пока нет комментариев, Вы можете быть первым.
Loading...