Время собирать. По волнам нашей памяти

Леонида Григорьевича Авербуха знают многие одесситы. Заслуженный врач Украины, кандидат медицинских наук. Известный фтизиатр. С 1957 года работает в противотуберкулезных учреждениях Одессы. Сорок пять лет заведовал консультативным отделением Одесского областного противотуберкулезного диспансера. В настоящее время научный консультант облтубдиспансера и ведущий научный сотрудник Украинского научно-исследовательского противочумного института имени Мечникова. В Одессе на базе диспансера создал музей истории борьбы с туберкулезом.

Леонид Григорьевич — одессит в седьмом поколении. В 1806 году в Одессе родился его прапрапрадед по материнской линии, отец и дед которого перебрались из австрийского Зальцбурга. А предки по линии отца родом из Бессарабии, переехали в Одессу в 1912 году. Отец был инженером-химиком, по военной специальности — химик-фармацевт. Участвовал в обороне Одессы, Севастополя. Он погиб в Севастополе в 1942 году в должности начальника главного санитарного склада Приморской армии. Мама — врач. Семейная династия Авербухов-Зальцбергов с 1924-го по 2010 годы непрерывно связана с одесской фтизиатрией.

Осенью 1945 года Леонид Авербух из-за конфликта с директором школы ушел из учебного заведения. Окончил подготовительные курсы в строительном институте, на которых за один учебный год прошел программу девятого и десятого классов, экстерном сдал экзамены на аттестат зрелости. В неполные шестнадцать лет поступил в медицинский институт, еще до получения паспорта. Поэтому два месяца числился там кандидатом в студенты. В 1952 году успешно его закончил. Если считать год прохождения субординатуры, то трудовой стаж Авербуха насчитывает уже шестьдесят лет.

В четырнадцать лет, с мая по октябрь 1944 года, работал в Ташкенте статистиком костно-суставного отделения в Узбекском институте туберкулеза, где лежали и раненые бойцы. Его мама там заведовала рентгенологическим отделением, как и в Одессе. В октябре 1944 года они вернулись домой, в Одессу.

Сегодня Леонид Григорьевич Авербух делится своими воспоминаниями об Одессе времен его
юности.


НАШИ ИГРЫ


Признаюсь — не знаю толком, в какие игры играют современные дети, кроме футбола (намного более популярного в наши юные годы) и катания на роликах и роликовых досках, чему я откровенно завидую.

У одесских ребят, чье детство, как и у меня, пришлось на довоенные и военные годы, общедоступных игр было гораздо больше. Детство, оно ведь тоже делится на периоды, и каждому из них сопутствуют свои забавы. Доминировавшей игрой среди одесских пацанов до войны была «цурка». В те годы не было в Одессе человека, который бы не знал значения этого слова.

Цуркой назывался небольшой, сантиметров до пятнадцати в длину, деревянный четырехгранник с остро заструганными концами. Для этой вполне спортивный игры нужна была еще плоская доска — бита, ребром которой играющий ударял по цурке в обведенном мелом круге. Цурка высоко взлетала, и тогда битой, уже плашмя, наносился сильный удар.

Цель игры? Уже не помню. По-моему, кто дальше… Но иногда следствием цурки были разбитые стекла в окнах первого этажа. А может быть, в этом и заключалась цель?

Я играл в эту игру не в своем дворе, а во дворе дома №19 по Кузнечной улице, где жила моя бабушка, по общевыходным дням, как тогда назывался шестой день шестидневки.

А была еще «маялка» — игра, в которую можно было играть и с друзьями, и с самим собой. Она заключалась в многократном подбрасывании одной или обеими ногами мешочка, сшитого из старого носка, наполненного каким-нибудь сыпучим содержимым — пшеном, песком, а то и охотничьей дробью. В Средней Азии, куда мы с мамой были эвакуированы, похожую игру называли «лянгой». Но там грузиком служила свинчатка, прикрепленная к комочку какого-нибудь меха.

Где мы только ни «маялись» — во дворах и подворотнях, на лестничных площадках и на балконах, в школьных коридорах и на тщательно, по-одесски, натертых паркетных полах квартир, даже на задних площадках трамваев тридцать второго (узкоколейного) маршрута, ходивших тогда по Преображенской.

Среди играющих были подлинные виртуозы, чемпионы дворов, кварталов, школ, не только подкидывавшие «маялку» более сотни раз, не давая ей упасть, но и делавшие это за спиной, исполняя так называемые «люры» или даже «люры-пары».

Была еще игра со «снарядом», для которой использовались свинцовые «блаи», или большие цар-ские медные монеты. Игра эта носила странное название — «на-спяди». Все это подлинная и вполне нормативная лексика одесских мальчишек и девчонок довоенной поры.

Один из игроков бросал не слишком далеко свою «блаю», а другой пытался «спядить» ее своей. В идеале — касание — «цоки», а если нет, то растопыренными пальцами замерялось расстояние между «блаями», и по числу таких «вершков» незадачливый игрок наказывался «шалобанами» — щелчками по «кумполу», иногда с оттяжкой, довольно болезненными. Но в качестве свободно конвертируемого средства штрафных платежей имели хождение папиросы «Порт» поштучно и мелкие деньги по «плавающему» курсу.

Не играли мы в Одессе в лапту и городки, столь любимые на российских просторах. Зато в почете у нас были «жмурки».

Перед самой войной большую популярность приобрела игра в «киные». «Киные» — это кусочки кинопленки с кадрами из не столь уж многочисленных кинофильмов, не сходивших с экранов долгие месяцы и до деталей знакомых ребятам. Особенно ценились «головки» — кадры с крупными планами лиц киногероев, и «писанки» — немногочисленные раскрашенные (а не цветные) кадры, батальные сцены из «Александра Невского» или «Петра Первого» с Черкасовым и Симоновым в главных ролях.

Как играли? По-разному. Можно было расплачиваться «киными» за проигрыш в других играх, можно было просто в «чет-нечет», дарили их понравившимся девчонкам. Мошенничали («мухлевали») по-страшному.

Если сюда добавить «сало», «казаков-разбойников», «классы», «ножички», интеллигентные «фанты», «салонные», вполне приличные «бутылочку», «щетку», «флирт цветов» и, конечно, тот самый всевременной футбол (часто не с надувным, а с тряпичным мячом), то получится далеко не полный перечень наших довоенных забав и игр, может быть, нехитрых, но веселых и шумных, и до сих пор вызывающих светлую печаль — щемящее и теплое чувство.

МАШИНА

До войны напротив нашего дома №18 по Преображенской находился гараж «Интуриста», небольшой, всего в два бокса. В нем хранился… лучший автомобиль Одессы тех лет: сверкающий темно-синим лаком длинный «Линкольн» с застывшей в прыжке серебристой гончей на радиаторной пробке, со ступенькой-приступочкой вдоль всего салона.

Как экзотический зверь, автомобиль, урча, выезжал по утрам из ворот дома и только вечером возвращался в свое стойло. В любой точке квартала был слышен его звучный басовитый сигнал. Запрета на сигналы еще не было, но «шофэр», как говорили тогда одесситы, подавал его один, редко два раза.

Моя бабушка поднимала кверху палец и с выражением глубочайшего почтения говорила: «Машина!». Это было более семидесяти лет назад. Другие автомобили тоже ездили по нашему кварталу, хотя довольно редко. Но машина была одна…

КОНЕЦ ВОЙНЕ

Осенью 1944 года мы возвращались из эвакуации, хотя война еще продолжалась. Но в окончательной победе уже никто не сомневался. Дорога из Ташкента до Одессы заняла около трех недель. Это называлось реэвакуацией. В родные места возвращались семьями, дворами, коллективами.

Для детей эта поездка была очень интересной, настроение почти праздничное — домой! Как-то не замечались скудность рациона, скромность (мягко говоря) экипировки. Не хотелось вспоминать и о том, что многие из нас, включая автора этих строк, были детьми погибших или пропавших без вести на этой страшной войне.

В Одессу мы прибыли уже в октябре. Город еще носил следы недавней оккупации. В небольших частных лавчонках торговали хлебом (кстати, очень вкусным), румынскими сигаретами, спичками, солью и прочей мелочевкой.

По улицам ходили молодые и не очень молодые женщины в цветных шелковых косынках на головах, повязанных «чалмой». Это была мода времен оккупации, и мы презрительно называли их «трофейными».

Одесса, помнится, не была сильно разрушена. А вот в здание Дворца моряков бомба упала уже после освобождения города: фашисты бомбили Одессу несколько раз, последняя бомбежка произошла 30 августа 1944 года.

В оставшихся от румын «бодегах» продавали на разлив красное вино, тарой служили пол-литровые банки. Мой друг Сережа был старше на два года и понемногу учил меня смаковать сок бессарабской земли.

В темное время на улицах пошаливали банды.

Но советская власть уже установилась в городе прочно. Появилось множество кумачовых лозунгов. Отчетливо помню лозунги, оставшиеся от скромного празднования стапятидесятилетия Одессы в 1944 году. А 7 ноября в лучших советских традициях праздновалась двадцать седьмая годовщина Октябрьской революции.

МОЙ ТЕАТР

Ранняя осень 1945 года запомнилась моей «службой» в мимансе — мимическом ансамбле легендарной Одесской оперы. Для нас, группы одесских школьников, целью был, конечно же, не заработок (пять старых рублей за репетицию и десять за спектакль), а возможность посмотреть и послушать весь оперно-балетный репертуар, погрузиться в атмосферу закулисного мира, проникая в храм искусств через таинственный служебный вход в Театральном переулке…

А слушать и смотреть в послевоенном театре было кого. Назову только вокалистов Савченко и Дидученко, Ильина и Топчего, Попову и Воликовскую, балерин Рындину и Цхомелидзе, оперного режиссера Боголюбова, балетмейстеров Вронского и Мангуби, дирижеров Покровского и Русинова, художника Злочевского — несть им числа.

Наше юношеское пылкое воображение было целиком захвачено талантливыми молодыми балеринами Лилей Козуленко и Надей Бандюк.

Мимансом руководила строгая дама Мария Рафаиловна, фамилию которой, мне кажется, мы не знали и тогда. Мы — это юные близнецы Миша и Боря Либкинды, Федя Малянов, более зрелые — Боря Шляхов и Толя Зорин, я и Миша Мер, единственный из нас, ставший профессиональным актером.

И если оперные артисты пели, балетные — танцевали, а музыканты — играли, то мы могли утверждать, что, скажем, «лежали», изображая мертвецов, во время «Вальпургиевой ночи» в опере Гуно «Фауст».

Смешного было немало. Вспоминаю гримасу ужаса на лице покойного Н. Боголюбова, когда в эпизоде из «Севильского цирюльника», поднося в качестве лакея кубок вина графу Альмавиве, я появился на сцене с бородкой-«эспаньолкой» и кокетливыми усиками, которыми украсил себя самовольно. Выданный мне испанский костюм с короткими штанами мало что говорил о возрасте его носителя, а лакей-то должен был быть… мальчиком!

Но сенсацию в театре произвел другой случай. Первую ложу бельэтажа, нависавшую над сценой, заняла компания моих друзей — мальчиков из сорок третьей мужской и девочек из тридцать седьмой женской школ. Давали в тот вечер «Пиковую даму». Мы изображали слуг в игорном доме. Надо сказать, что партию Германна артист Д. пел нелучшим образом. Тем не менее после арии «Что наша жизнь? Игра!» из последнего акта в зале раздались оглушительные аплодисменты. «Браво! Бис! — на весь зал кричали из ложи. — Авербуха! Лёню!».

«Что за чертовщина, кто такой этот… Лёня?» — с раздражением спрашивал бедный Д. у своей жены, игравшей Лизу.

Недоумевала и публика. Истину, думаю, так никто и не узнал.

Леонид АВЕРБУХ.

Фото из семейного архива.

Редакция не несет ответственности за комментарии пользователей сайта
Вставлять в комментарий гиперссылки запрещено

Lenkomango Дата: 08.05.2017 - 01:58

Благодарна Вам за эту статью, нашла имя своей бабушки - Лили Козуленко, и стало очень тепло на душе. Спасибо большое ) 

Loading...