→ Архив номеров

ГОРОДОК НА «ОСТРОВКЕ»
Петр Школьник родом из… гетто. Не в том смысле, что родился за колючей проволокой. Нет! Он появился на свет в апреле 1938 года в маленьком местечке Черневцы, расположенном в ста километрах от Винницы. И первый луч света маленький Петя увидел свободным человеком...
Колючая проволока появилась чуть позже, когда мальчик уже хорошо говорил и ходил, но очень плохо понимал происходящее. Летом 1941 года. Проволока появилась вместе с фашистскими танками и самолетами, принесла голод и унижения, отобрала детство и убила родных. Несмотря на то, что узником Петр Иосифович стал трехлетним ребенком, он помнит почти все. Хотелось бы забыть — и первого увиденного фашиста, и бомбежку, и ноющую боль пустого желудка, и материнские слезы…
Таня Школьник плакала по ночам. От безысходности и страха. Страха за  сына и дочь Геню, которой в начале войны едва исполнилось девять лет. Женщина знала: утро не сулит ничего хорошего. Впрочем, как и день или вечер…
— Черневцы — небольшой населенный пункт общей площадью не более шести квадратных километров, — поясняет Петр Иосифович. — Тогда это был городок ремесленников, в котором даже улицы носили названия профессий проживавших на ней людей: Портных, Сапожников, Кузнецов, Красильщиков. Население Черневцов — около шести тысяч человек, которые на пропитание зарабатывали в прямом смысле слова собственными руками. Одни принимали заказы дома, другие, взяв мастеровой инструмент — точильные камни, шила, молотки и швейные машинки, — отправлялись в соседние села. Некоторые  трудились на небольшой ткацкой фабрике. В выходные дни молодежь веселилась вместе с парнями и девушками, приходившими на посиделки из близлежащих хуторов.
Стоит отметить, что само расположение местечка уникально — на возвышенности и словно на острове. Возле Черневцов протекает река Мурафа, а въездов (выездов) только два: один — через мост на станцию Вапнярка, другой — на Могилев-Подольский. Именно со стороны последнего, находившегося в непосредственной близости от румынской границы, появились фашисты.
Первые бомбы упали на Черневцы в июне 1941-го. Таня, схватив в охапку детей, помчалась вместе с другими женщинами к речке: казалось, что спрятаться можно лишь возле воды. Казалось многое... Что кошмар скоро закончится, что муж Иосиф, ушедший на фронт, вернется домой и там вновь размеренно затарахтит его швейная машинка.    
— Мы надеялись на скорое возвращение отца, но его все не было, — продолжает Петр Школьник. — В Могилеве-Подольском уже шли бои, в нашем тихом местечке снаряды рвались все чаще, и местные жители решили уйти в город Шаргород, что километрах в двадцати от Черневцов. Врезалось в память: лесами пробираются тысячи человек, вразнобой звучит украинский и идиш. Мама несет меня на руках, Генечка держится за ее руку…  Мы уже недалеко от Шаргорода, выходим в поле и… появляются мотоциклисты. Вслед за ними — много танков. Автоматные очереди. Стреляют в воздух: приказывают вернуться назад. Идти дальше невозможно, да и незачем — фашисты повсюду.  
Вернувшись в городок, застали в нашем доме беженцев — евреев, пробиравшихся через Черневцы, в основном, из Румынии и Бессарабии. Многие из них пошли дальше, некоторые остались. Потом мы голодали вместе…
КАРТОФЕЛЬНАЯ КОЖУРА И ПАПИРОСА
Оккупанты умело воспользовались географическим расположением Черневцов. Местечко обнесли колючей проволокой, два выезда перекрыли шлагбаумами, рядом — вооруженные посты, периметр усиленно патрулировали и обложили минами. Люди, оказавшиеся на «острове», были обречены на гибель. От голода и болезней. «Естественный отбор» дополняли регулярные расстрелы. Изначально «чистка» проводилась по традиционному сценарию: молодым и здоровым жителям велели явиться в определенное время к жандармерии якобы на регистрацию. Назад не вернулся никто...
— Мы находились между жизнью и смертью, — рассказывает Петр Иосифович. —  Некоторые пытались бежать, переплыть через речку — их ловили и расстреливали на месте. Те, у кого были  знакомые среди хуторских, бежали к ним. Но как правило, все  заканчивалось смертью. К тому же на хуторах завелись несколько стукачей, сдававших  беглых евреев.  Деваться было некуда: благодаря «помощи» предателей фашисты регулярно «наводили порядок» не только в Черневцах, но и в каждом потаенном месте, известном до войны лишь местным жителям. Особым рвением славился некий Станикович, живший возле мельницы, он выдавал всех, кто пытался бежать. На его совести не одна загубленная душа...
Когда городок освободили советские войска, Станиковича арестовали. Он появился лет через шесть. Но пожил в своем доме лишь неделю: люди не давали ему проходу — плевали в его сторону. Но предателя не тронули, лишь улюлюкали вслед… Боясь расправы, он бежал под покровом ночи.
Изобретательности фашистов не было предела. Например, с моста высотой двенадцать метров, соединяющего берега Мурафы,  сбрасывали людей. Их использовали в качестве живых мишеней: снайперы упражнялись в стрельбе — соревновались, кто сколько раз попадет в падающего человека. Ловили молодых женщин и зверски насиловали на глазах у детей. Такая участь постигла Беллочку Коромблит —  над самой красивой девушкой местечка измывались прямо на улице. Потом, развлекаясь, таскали истерзанное тело по мостовой… Здоровых малышей отбирали для донорства, а немощных стариков травили специально обученными собаками.
Большинство мужчин были на фронте или в партизанском отряде, а те, кто остался в гетто, пытались спасти женщин и детей. Прямо под домами рыли погреба, к ним — небольшие лазы. Когда приближались каратели, в основном, это было ночью, нас туда спускали. Мужчины оставались наверху. Маскировали вход землей, мусором и готовились к защите. Сильно сказано: «к защите…». Что могли сделать они, изможденные голодом и болезнями?! Практически ничего. Поэтому от прячущихся,  «похороненных» под землей, требовалась одно — абсолютная тишина. Услышав детский плач, фашисты сразу бросали гранату. И чтобы малыши не ревели, им затыкали рты, буквально душили подушками, тряпками… Я не совсем понимал, что происходит, но одно уразумел: нужно молчать! Можете себе представить, как это провести сутки, а то и недели в тесном сыром погребе. Нужду справляли здесь же. В большие тазы, содержимое которых выливали лишь тогда, когда фашистов поблизости не было.
Как-то огромный переполненный ушат опрокинулся. Ночь маленький Петя пролежал в затопленном подвале — по горло в нечистотах. Он не издал ни звука: рядом раздавались автоматные очереди и крики не успевших спрятаться жертв…
Но страшнее смерти был голод. И Петя вместе с сестрой пробирались к фашистским обозам, дислоцирующимся возле гетто. Геня пряталась поодаль, а он подбирал отходы, которые выбрасывали из полевой кухни: гнилые овощи и картофельные очистки. Набрав «сокровища» в подол длиной рубахи, мальчуган бежал домой. Таких маленьких побирушек было много. Подавляющее их большинство погибли. Но голубоглазому блондинистому Петьке везло: солдаты  старались в его сторону не смотреть, а некоторые даже жалели.
— И среди оккупантов попадались нормальные люди, — говорит Петр Школьник. — Помнится, один немец взял меня на руки, потрепал локоны, после чего дал две свеклы, несколько картошек и… велел убираться от греха подальше. Пока никто не увидел.
Спустя несколько дней в надежде встретить «доброго дядю» я вновь отправился к обозам.  Но его уже не было. Зато наткнулся на другого — настоящего изверга. Когда нагнулся за картофельной лушпайкой, он изо всех сил ударил меня ногой. Я отлетел на несколько метров, словно резиновый мяч. Встать не мог, домой отнесла сестра. Неделю отлеживался в подвале. После того удара приступы боли меня преследуют всю жизнь. Спустя пятьдесят лет при прохождении серьезного обследования медики установили: перелом копчика.
…Отлежавшись, Петя вышел на улицу. Жмурясь от яркого солнца, побрел все к тем же фурам. Его  гнал невыносимый голод. На сей раз фашист решил развлечься по-другому. Когда детская рука потянулась за гнилым яблочком, воткнул горящую папиросу в тоненькую шею, обрамленную густыми кудрями. Волосы вспыхнули, как факел. Благо Геня вновь была неподалеку: услышав крики брата, метнулась на помощь. Оттащила его на безопасное расстояние и потушила огонь...
РАССТРЕЛЫ И МАМИНА ЮБКА
Спрашиваю у собеседника: «Что случилось с вашим отцом?».
— Это отдельная история, — говорит он. — Как только началась война, папа ушел воевать. Где-то под Могилевом-Подольским их отряд попал в окружение и был пленен. Позже отец рассказывал, что им и воевать-то было нечем: старенькие «трехлинейки» заклинивало при каждом выстреле… Из плена ему удалось бежать с Николаем —  хуторским мужиком, с которым вместе ушли защищать родину. Вокруг — фашисты, куда идти — не знают. Решили вернуться домой, а потом рвануть к партизанам. Они-то понятия не имели, что городок уже превращен в гетто!
Пробравшись к мосту, увидели шлагбаум, пытались вернуться — немцы... Отец решил изменить внешность — отпустить бороду, пройти в гетто под видом хуторского парня и увести людей в леса. Около недели мужики прятались в кустах, но, когда пошли через мост, Николай испугался: «Йося, прости, но если я тебя сдам, меня не тронут…». Отец опешил: «Николай, мы с тобой столько перенесли, а ты?». «Какая тебе разница? — отвечал друг. — Все равно всех евреев расстреляют. Днем раньше, днем позже…». И возле шлагбаума завопил, показывая пальцем на бывшего сослуживца: «Иуден! Иуден!». Автоматная очередь мгновенно прошила…  Николая, а папу швырнули за колючую проволоку. Так он оказался с нами, но выйти за пределы гетто уже не мог. Его взяли «на карандаш» и каждый день проверяли: на работе ли он. Исчезни он, и всю семью сразу бы уничтожили. Именно папа вырыл погреб, закапывал нас перед приездом карателей и вытаскивал, когда те уходили. Случись с ним что-нибудь, мы бы остались заживо погребенными…
По сравнению с другими нам, можно сказать, повезло. Из многочисленной родни уцелели отец, мама, мы с сестрой и два папиных брата. А дядя Володя, сражавшийся в партизанском отряде, погиб. Как-то небольшая группа партизан пробилась в Черневцы, дядя помчался к нам — хотел спасти, но буквально в пятидесяти метрах от дома под его лошадью взорвалась мина…    
После неудачного «налета» партизан прибыли каратели. Вновь «будничные» истязания, изнурительные работы, расстрелы… Сельчане, сохранившие хоть какие-то ценности (обручальные кольца, золотые цепочки и коронки, постельное белье), отдавали их старостам. Пытались откупиться. Получив мзду, фашисты переносили дату очередной казни. У нас не было ничего...
Семья Школьников пережила несколько расстрелов. Расстреливали на окраине городка, возле школы. Здесь, неподалеку от автостанции, был огромный овраг, словно предназначенный для могилы. Сюда и гнали обреченных на смерть. Однажды людей выстроили на краю обрыва, приготовились стрелять, но в село ворвался партизанский отряд. Тот самый, в котором был дядя Володя. Полицаи ретировались, люди разбежались… 
В следующий раз Таню и детей повели на окраину в конце
1943-го. Опытные полицаи приказали детей вывести вперед, чтобы матери не заслоняли их своими телами. Обезумевших от ужаса женщин сдерживали палачи. На краю оврага вместе с тремя мальчиками оказался и пятилетний Петя. Офицер отвернулся от ревущих ребят, чтобы отдать команду стрелять, и в этот момент… мальчишки бросились к взрослым.  Пулеметчики принялись хохотать. Офицер вернулся к женщинам, схватил Петю за уши и потащил к оврагу. Но как только отвернулся, мальчик вновь кинулся к маме и сунул голову ей под юбку. Снова гомерический хохот — пулеметчики веселились. «Операция» явно затягивалась. Раздосадованный офицер вынул револьвер, но помешал подоспевший полицай — расстрел отменили. Спасением стало очередное приближение партизан.
КРОВАВАЯ УЛИЦА ЛЕНИНА
В 1944-м начали подходить советские войска. Карательные команды ушли, оставив маленькое гетто в покое. Но через Черневцы отступали вражеские регулярные войска, в сторону Могилева-Подольского — к Румынии. Началась мясорубка… Измученные узники неделями прятались под землей.
— Помню день, когда наступила гробовая тишина, — рассказывает Петр Иосифович. — Что мы, малые дети, тогда понимали? Первыми  рванули наверх. Выбежали на улицу Ленина. С двух сторон от мостовой текли ручьи крови! Горы убитых лошадей и человеческих тел — сельчан, фашистов, наших солдат... Стояла заглохшая техника. Все вперемешку. Мы побежали в центр села. Сзади что-то кричали родители, но изнуренные голодом, они не могли угнаться за нами, вырвавшимися на волю… А мы все бежали вперед. На дороге увидели  наших и принялись кричать. Кричать и плакать. От радости…  
Черневецкое гетто просуществовало с июля 1941-го по март 1944 года. Из шести тысяч местных жителей уцелели несколько сотен. Детей здоровых не было, у всех рахит, кости складывались буквально пополам. Сказались подвалы и голод.
— Самым большим лакомством для меня на всю жизнь остался хлеб с сахаром, — продолжает Петр Иосифович. — А после освобождения очень полюбил ломтики жареной свеклы и суп из… половы. Выжили благодаря маме. Отец сразу ушел в действующую армию. Был награжден несколькими медалями и орденом Красного Знамени.
Помню первый послевоенный урожай — сахарную свеклу! Еще помню возвращение папы. Заросший, худой и счастливый…  Он был железным мужиком. Родился в 1898 году, прошел все круги ада, но ВСЕГДА оставался ЧЕЛОВЕКОМ. Его рабочий день начинался на фабрике в шесть утра. Я напрашивался с ним, когда выдавали зарплату. В тот день получал стакан газировки с двойным сиропом. Как-то объявили на собрании: Школьник Иосиф отдал всю свою зарплату на трехпроцентный заем. И заиграл оркестр. Папа крепко сжал мою руку. В тот день я остался без газировки…
Папа, папа… В 1946 году я пошел в первый класс, но нечего было надеть. Недолго думая, отец снял с себя шинель и перешил под меня. Еще отдал под школьные принадлежности военно-полевую сумку. Другим детям в то время шили торбочки или приспосабливали коробки от патронов. А я — почти богач! Тогда мне было уже восемь лет, но больше пяти никто не давал...    
После окончания школы Петр Школьник приехал в Одессу. Закончил  машиностроительный техникум. В 1964 году женился. У него две дочери и трое внуков. Минули десятилетия, гетто осталось в далеком прошлом, но упрямая память не дает забыть картофельные лушпайки, материнские слезы и зловонный подвал. Он пересматривает пожелтевшие фотографии. На одной запечатлен первый класс. Их, голодных заморышей, человек сорок — все, кого «наскребли» со всех хуторов и ближайших сел. На снимке он  с трудом находит себя. Маленький, щуплый… Все они похожи один на другого — изможденные голодом, с рахитичными головами и голодными глазами. «Шурка, Софка, Моня, Витька, Миша, Светка, Люся, Неля, — показывает на фото бывший узник. — Многих уже нет в живых».  Он откладывает старенький альбомчик, но рука снова тянется к нему. Хотелось бы «переключить» воспоминания на другую программу, но не позволяют ноющая спина, «убитые» голодом сосуды и шрам, оставленный фашисткой папиросой. Да еще не дают покоя крики замученной Беллочки Короблит…    
ГИТЛЕРОВСКАЯ СТОПА
У этих людей не было детства. Они выросли в концлагерях и гетто. Воспоминания о том страшном времени не оставят их никогда. Их живьем бросали в гашеную известь, травили газом, вешали, сжигали, расстреливали…  Проводили жуткие опыты — у женщин ампутировали матку и яичники, мужчин кастрировали, заражали различными болезнями, чтобы испробовать действие нового лекарства. Читая официальные отчеты докторов-фаши-стов и офицеров-карателей, слушая воспоминания бывших заключенных, хочется зажать уши руками и громко кричать!
Точное число погибших установить невозможно. Но по официальным данным, в годы второй мировой войны жертвами геноцида стали шесть миллионов евреев, из которых на территории бывшего СССР — три миллиона, из них около половины — в Украине.  О массовом уничтожении евреев в годы второй мировой опубликовано множество мемуаров, официальных отчетов, статистических данных. Проводились расследования, резонансные судебные слушания, получившие мировую огласку. Даже создана географическая карта расположения еврейских спецлагерей-гетто. По горькой иронии, ее очертания напоминают
человеческую ногу. Многие ее так и называют — гитлеровская стопа…
О необходимости сделать все возможное, чтобы в мире не повторялись проявления ксенофобии, расизма, нетерпимости к другим народам, говорили в Одессе участники  международной конференции, приуроченной к шестидесятипятилетию освобождения узников гетто и концлагерей. Граждане разных стран приехали в Одессу, чтобы вспомнить тех, кого уже нет, поблагодарить освободителей и отдать должное праведникам мира, спасавшим их, жертвуя собой.
Дети катастрофы… Вместо игрушек они получали удары, вместо еды — пытки, взамен теплой постели — подвалы и свинарники, а сейчас познали унижение от потомков. Ведь нынче иные «исследователи» утверждают, что геноцида еврейского народа попросту не было. Но бывшие узники гетто и концлагерей с этим не согласятся. НИКОГДА!
Лариса КОЗОВАЯ.