→ Архив номеров

Бывает так, что в один прекрасный миг вдруг нахлынут воспоминания. Воспоминания о тех временах, когда деревья были выше, трава зеленее, а мы красивее. Когда от этих воспоминаний кругом идет голова, эмоции переполняют душу и хочется всем этим с кем-то поделиться.
С Игорем Гринштейном, моим другом, коллегой, тележурналистом, мы сидели в ресторанчике в Горсаду и пили кофе. Слово за слово, и постепенно наша беседа перешла в вечер воспоминаний о детстве, юности, молодости…
Признаюсь, Игорь замечательный рассказчик — надо слышать, с какой интонацией он рассказывает о дорогих ему вещах, видеть постоянно меняющееся выражение его лица. Вот он грустит-печалится, думает-размышляет, смеется-улыбается…
Я тогда подумала, что не хватает видеокамеры — получилась бы готовая телепередача — или диктофона. Я спросила Игоря, почему он не записывает свои воспоминания об Одессе его детства, юности? Он только пожал плечами…
Позже я поняла — Игорь грезит о серии телесюжетов (полноценных телепрограммах!), объединенных его памятью о тех далеких днях, когда мороженое было слаще, мы беззаботнее и родители молоды… С выездом «на место», съемками, телевизионным синхроном, разговорами с одесситами.
Пока это только мечта хорошего тележурналиста Игоря Гринштейна.
Но в следующий раз я нагло включила диктофон…
— Я зачитывался двумя книжками: «Ни дня без строчки» Юрия Олеши и Валентина Катаева «Разбитая жизнь, или Волшебный рог Оберона». Это одни из самых моих любимых книг. Они построены на воспоминаниях детства, причем обрывочных, не связанных каким-либо сюжетом, — как вспоминалось, так и писалось. В них, как живая, встает Одесса времен их детства и юности.
Я подумал: у каждого поколения одесситов свое детство, своя юность, и что это очень хорошо — вспомнить те годы, рассказать о них и оставить эти воспоминания детям, внукам, потомкам.
Я, конечно, ни на что не претендую… Ты ж понимаешь, я не Олеша и не Катаев, у меня нет художественных способностей, не умею так красиво литературно все это обработать. Но почему бы не вспомнить то, что происходило в городе, лично со мной, то, что я видел и знаю, то, что безвозвратно уже ушло, изменилось? Почему бы нет?! И многое из всего этого современные люди, молодежь даже не знают! Как не вспомнить то время, которое пришлось на мое детство, юность мою и тысяч одесситов?! Это очень интересно, на мой взгляд.
— Тебя не смущает, что местные писатели, краеведы уже об этом что-то написали?
— Нет, не смущает. И я тебе скажу, почему. Краеведы, писатели пишут… безусловно, я не все и всех читал, не все знаю. Но то, что читал, это в большинстве своем исследования на тему жизни города, его истории. Я же хочу рассказать о личных впечатлениях, о времени моего детства, юности, о каких-то таких мелочах… Ну, навскидку… Цыгане на Соборной площади, продающие воздушные шарики в праздники. Об этом не написано у краеведов, это их не интересует, это не их тема! Тем не менее это кусочек той жизни, которой сегодня уже нет, но она была, на мой взгляд, забавной. Это кусочек Одессы, сюжет из ее жизни, ее истории.
Я вспоминаю бессистемно, то, что произвело на меня впечатление. Ведь в памяти хранятся какие-то обрывочные сведения, очень яркие…
—…как вспышки.
— Да. Совершенно верно. И у каждого человека они свои. Я думаю, что если у нас с тобой получится и эти «вспышки» будут опубликованы, одесситы, читатели откликнутся и, возможно, захотят поделиться своими воспоминаниями. И вполне может быть, у нас получится народная одессика.
— Народный роман об Одессе!
— Да-да!
— Так давай, Игорь, навскидку: какая у тебя сегодня «вспышка» памяти? С чего мы начнем наш роман? Или с чего бы ты хотел начать?
— Ой, тут куда ни ткни, с этого и хочется начать.
…Это было время, когда по дворам ходили стекольщики, лудильщики, паяльщики, песенники, старовещники…
— Кто?
— Старовещники, люди, которые покупали старые вещи. «Старовещи покупаем», — кричали они во дворе.
— Одним словом: «старовещи»?
— Да. «Старовещи покупаем!». Другие кричали: «Паяем-починяем!», «Стекла вставляем, стекла вставляем!».
Послевоенное время… В городе было много инвалидов. Кто умел играть на баяне, гармошке, заходили во двор, садились в центре и исполняли популярные в то время песни.
Вот я помню одного такого слепого баяниста. Он приходил к нам во двор, пел песни, а люди бросали с балконов, из окон монетки, завернутые в бумажку, чтобы не рассыпались. С ним ходила по дворам девочка, она подбирала эти монетки. И еще у слепого песенника можно было купить на тоненькой папиросной бумаге «слепым» шрифтом отпечатанный текст песни. Печатали под копирку, уже трудно было что-либо разобрать (видимо, десятая-пятнадцатая копия). Помню, что текст какой-то песни я однажды купил…
Еще по дворам развозили керосин. Пользовались-то примусами. Газифицирована в то время была незначительная часть Одессы. Считалось, что только у богатых людей в доме есть газ.
У нас был примус, а у тех, кто чуточку побогаче,
— керогаз. Это практически тот же самый примус, но что-то такое в керогазе было сделано, какое-то устройство, что он работал бесшумно.
Естественно, все вокруг пахло керосином, всегда. Этот керосин развозили на машинах с цистернами, сейчас таких нет. Это был грузовичок, а сзади цистерна с краном, через который керосин наливали в бутылки, банки, жестяные коробки. Во двор заходил человек с колокольчиком и кричал: «Карасин, карасин!». А когда не кричал, то просто звонил.
— «Карасин»?
— Да, «карасин».
Приезжала мусорная машина, но это чуть позже, потому что я помню еще то время, когда в каждом дворе стоял огромный сколоченный из дерева мусорный бак. Его опорожняли, может, раз в неделю. А потом баки убрали, и стали ездить машины мусоросборочные. И кстати, жильцы не всегда понимали: то ли это «приехал» мусор, то ли «карасин». И спрашивали друг у друга: «Это мусор или карасин?!». — «Карасин». — «Хорошо».
Сегодня, между прочим, многие не знают, что такое примус.
— Молодежь-то так точно не знает…
— А раньше даже трудно было представить, что значит жить без примуса?!
У Ильфа и Петрова в «Золотом теленке» Остап Бендер говорит Адаму Козлевичу: «Вчера на улице ко мне подошла старуха и предложила купить вечную иглу для примуса. Вы знаете, Адам, я не купил. Мне не нужна вечная игла, я не хочу жить вечно…».
Эти «вечные» иглы продавали на базаре вместе с липучками. На «Новом базаре» был известный всей Одессе инвалид, он ездил в инвалидной коляске с большими колесами, которой вручную нужно было управлять. Вот он и продавал липкую бумагу от мух, видимо, самодельную, и иглы для примуса. Это был единственный нагревательный прибор. Все те функции, которые сейчас выполняет газовая плита (и электрическая), тогда выполнял примус. Или керогаз, но это было круто!
Двор… Одесский двор… Конечно, это было отдельное сообщество. Двор запирался на ночь. В то время в каждом дворе был дворник.
— В каждом? Сколько ж тех дворников было?
— А вот сколько дворов, столько и дворников. И он обязательно жил в этом доме. Двор — это его хозяйство. Нашего дворника звали, как сейчас помню, дядей Ваней.
Когда я пошел в школу, и мама не могла уже брать меня с собой на работу, то она дяде Ване  наказывала: чтобы я не шлялся по двору после занятий, не уходил на улицу, сидел дома и делал уроки. И дядя Ваня строго следил, чтобы такой шалопай, как я, не бегал по двору, а если уж и вышел из дома, то сидел под окнами.
А на ночь дворовые ворота закрывали где-то в полдвенадцатого, двенадцать, я уже не помню точного времени, может, даже в одиннадцать вечера. Запирал, естественно, дядя Ваня лично. А рядом с воротами имелся звонок и было написано: «Звонок дворнику». Если жилец припозднился и ворота уже закрыты, нужно было позвонить дяде Ване. Он тебе открывал, но это стоило тридцать-сорок копеек. Это был его заработок. Дополнительный.
Дворник знал в лицо каждого жильца дома, жильцы знали его. Он действительно был хозяином двора.
— И наверное, знал, что творится в семьях…
— Это вообще не было секретом! Вся жизнь проходила на глазах всего двора. Роман Аркадия Львова «Двор» — очень точный в этом смысле.
Действительно, все знали, что у кого происходит, что на кухне варится-жарится, кто с кем поругался-помирился… Знали все!
К примеру. В Одессе всегда были проблемы с водой, вернее, с напором воды. Питьевая вода не доходила до квартир. А во дворе стояла колонка — кран, как это называли. К крану выходили с ведрами, бидонами, и вот в этой очереди за водой обсуждались все проблемы, хозяйки обменивались рецептами, судачили, кто к кому пришел, кто ушел, у кого проблемы с детьми, а у кого наоборот, что происходит в городе. Поэтому вся жизнь была на виду.
И скандалы тоже происходили — громкие, шумные — на весь двор! Нормальная жизнь одесского двора.
Жил в нашем доме дядька, это тогда он мне казался дядькой. Сейчас бы я сказал: мужчина средних лет. Он злоупотреблял алкоголем. Весь двор говорил: «Это пьяница!». А раз двор так сказал, как припечатал, значит, действительно пьяница.
А двор огромный, Островидова, шестьдесят шесть, сейчас это улица Новосельского.
— Двор сохранился?
— Сохранился. Наша квартира была на третьем этаже, Островидова, шестьдесят шесть, квартира сорок пять. Никогда не забуду этот адрес.
Квартира была коммунальной, кроме нас, в ней жили еще две семьи. Удивительная была квартира…
— Ты сказал о дворе как об отдельном сообществе, но коммунальная квартира — это еще один отдельный мир.
— У нас это был очень хороший, добрый мир. Очень дружная коммунальная квартира. С соседским мальчиком, он был года на два старше меня, выпускали   стенгазету нашей квартиры.
— Да ты что?!
— Мы вывешивали стенгазету на кухне. В «материалах» стенгазеты мы издевались, разумеется, по-доброму, над родителями, над соседями. И все наши литературные шалости воспринимались нормально.
Естественно, праздники отмечали вместе. У родителей этого мальчика была самая шикарная квартира — две комнаты. Вообще, наша коммуналка состояла их четырех комнат: у этих соседей две, а у нас и других соседей по одной. Общая кухня, общий туалет. Вот в этих двух комнатах (а это, повторюсь, считалось шикарным!) мы отмечали праздники.
Мы жили в девятиметровой комнате: мама, папа, я и бабушка…
— Вчетвером?! На девяти квадратных метрах?
— Жили. Потом бабушки не стало, папа с мамой разошлись, правда, через несколько лет они снова сошлись. Но за то время, что они были в разводе, папа получил квартиру на производстве как инвалид войны. Когда родители сошлись, мама ушла жить в новую квартиру к папе, я уехал учиться в Москву, и соседи заняли нашу комнату, присоединив к своей.
— Ну у вас же могло быть две квартиры…
— Об этом даже и не думалось. Та девятиметровая комната, видимо, не представляла для родителей никакой ценности.
— Святые люди для сегодняшнего дня… Вот я заметила, что в Одессе говорят: «самостоятельная квартира». У нас в России, откуда я родом, говорят «отдельная квартира». Это к слову.
— Мои родители, видимо, рассуждали так: есть самостоятельная квартира, так зачем же держать никому не нужную комнату в коммуналке? Не принято тогда было сдавать кому-то комнату, тем более в коммунальной квартире, причинять неудобства соседям, с которыми в чудных отношениях.
— Игорь, ностальгия не мучила тебя по тому дому, двору, по той коммунальной квартире? Приходил ли ты позже на Островидова?
— Конечно. Там же остались соседи, с которыми мы дружили. Приходил достаточно часто. По-моему, еще полтора года назад в парадной этого дома висела старая доска с перечнем жильцов. И в этом перечне была и наша фамилия. Когда я проезжаю мимо, всегда смотрю на родной дом…
На первом этаже нашего дома (с улицы) находился «Форпост». Знаешь, что такое «Форпост»?
— Нет.
— Это была специально обустроенная комната, там находился педагог, пионервожатый — не знаю, как назвать, в общем, воспитатель. И в этой комнате были всякие настольные игры, мини-библиотека. Туда мог прийти любой ребенок, поиграть, что-то смастерить. То есть таким способом детей отвлекали от улицы, пока родители на работе. После школы многим ребятам деваться-то было некуда. Поэтому и были организованы такие «Форпосты», один на несколько домов.
— В твое время были пионерлагеря?
— Пионерские лагеря были, но не в таком количестве, как их стало чуть позже, при «развитом социализме».
Я очень не любил пионерлагеря. Один раз
побывал и мне не понравилось. Я не режимный человек.
Еще в нашем доме на первом этаже находилась кулинария. Когда я приходил из школы, в кухне на столе стояла тарелка и в ней лежало, хорошо это запомнил, тридцать копеек. Деньги оставляла мама. Я спускался в кулинарию, и мне накладывали в тарелку пюре с котлетой или макароны с той же котлетой.
— Знаешь, ты мне напомнил… Когда я училась в Ленинграде, то там было очень много кулинарий. Можно было купить кусок рыбы, котлеты, винегрет, блинчики, сырники и прочее. Все это укладывалось в пакет — и ужин в общежитии готов!
А когда приехала в Одессу, мне было странно, что здесь кулинарий практически нет. В Ленинграде их было очень много.
— Я тебе скажу: в Одессе всегда существовал культ еды.
— А в Ленинграде из еды культа не делали, по крайней мере, так было в годы моей учебы в университете.
— А в Одессе же надо дома приготовить! Это ж вкуснее! Что значит — кулинария?! Фи, моветон!
Надо же пойти на «Привоз», поторговаться, сделать базар (только в Одессе так говорят!), принести продукты домой, выложить на стол, показать домашним, приготовить… Это ж целый процесс, искусство! Поэтому кулинарии были не очень популярны.
Но когда родители на работе, а нужно было проконтролировать ребенка, чтобы он что-то после школы съел, вариант с кулинариями был очень удобным.
Но и мы, дети, не лыком шыты. Например, я все время пытался экономить.
— Пюре без котлеты покупал, что ли?
— Нет, я вообще ничего не покупал! Я эти денежки собирал на что-то более интересное, а маме говорил, что после еды помыл тарелку. Сначала мама удивлялась этому, а потом запретила мне мыть тарелку. Она, конечно, догадалась о моей хитрости.
— Игорь, ты ведь родился не в Одессе?
— Мои мама и папа — коренные одесситы. Когда началась война, они еще не были знакомы. Мама уехала с семьей в эвакуацию а папа воевал. Вернувшись в Одессу и придя в свою квартиру, семья мамы обнаружила, что она уже занята другими жильцами. В послевоенной Одессе так было, считали, что люди уехали навсегда…
Мама со своей матерью, моей бабушкой, вынуждены были поехать в Молдавию к родственникам. Но жить там мама не захотела, вернулась в Одессу, поселилась у подруги в общежитии, работала. И познакомилась с фронтовиком — моим отцом, вскоре они поженились.
А вот когда маме пришло время меня рожать, поехала к своей маме в Молдавию. Вот почему я оказался «молдаванином» по рождению!
Знаешь, много лет назад, когда ремонтировали здания на улице Бебеля, нынче Еврейской, то под оббитой штукатуркой дома на Еврейской угол Преображенской, прямо на стене, проступила нанесенная краской, как сейчас говорят, реклама магазина моего деда, отца мамы. В этом доме у него был молочный магазин, собственный.
До сих пор корю себя: идиот, возьми ж и сфотографируй хотя бы! Увы…
А дед по отцовской линии был портным, и эта квартира на Островидова была когда-то его
вся, четырехкомнатная. Потом начались уплотнения, и у семьи деда осталась одна девятиметровая комната.
Воспоминания слушала
Ольга КОЛОГРЁВА.
Фото Олега РОГОЗЯНСКОГО
и из семейного архива
Игоря ГРИНШТЕЙНА.
(Продолжение следует).